Моя война (1990)

Он... нет, скорее, они начали двигаться иначе. Не так, как в первые дни, когда всё казалось игрой — вроде тех маневров, что они отрабатывали в учебках. Теперь каждый шаг был тяжелее, будто земля под ногами стала липкой, как смола. Или это просто страх так сжимал горло? Тишина. Не просто отсутствие звука — будто воздух превратился в вату, и даже дыхание казалось громким. Вы тоже это чувствуете? Или мне показалось?

Потом это случилось... ты поймёшь, о чём я. Не выстрел, не взрыв — что-то другое. Как будто время остановилось, и всё вокруг стало чужим. Тени плясали, как демоны... или как пьяные на субботней вечеринке. Запах старой древесины, пахнущей временем, смешивался с чем-то кислым, металлическим. Это был не просто запах — он въедался в кожу, в память.

Они писали домой. Нет, не они — он. Один из них. Слова, которые, казалось, должны были утешить, но звучали как приговор. «Всё хорошо, мама. Скоро вернусь». А потом — тире, пауза, будто он сам не верил в это. Или не хотел верить.

Иногда они смеялись. Да, смеялись. Как в том анекдоте про Штирлица — смех, который больше похож на крик. Но это было лучше, чем молчание. Молчание — оно всегда хуже. Оно как пустота, которая затягивает, как воронка.

А потом — снова движение. Вперёд, назад, вбок. Куда угодно, только бы не стоять на месте. Потому что стоять — это значит думать. А думать — это значит вспоминать. Или предчувствовать. Что хуже — я до сих пор не решил.

И вот она, война. Не та, что в учебниках, не та, что в сводках. Она — в запахе пороха, в дрожи рук, в том, как кто-то вдруг замолкает на полуслове. Она — в каждом вздохе, в каждом шаге. В каждом «скоро вернусь», которое, может быть, уже никогда не сбудется.

Вы это видите? Или это только мне так кажется?