Дети Ленинградского (2005)

Он... нет, скорее, они начали двигаться иначе. Тени плясали, как демоны... или как пьяные на субботней вечеринке, когда уже не помнишь, кто ты и зачем здесь. Тишина. Не просто отсутствие звука — будто воздух превратился в вату, плотную, липкую, в которой тонут крики. Или они просто не доходят? Вы тоже это чувствуете? Или мне показалось?

Запах старой древесины, пахнущей временем, смешивался с чем-то кислым, как будто кто-то забыл вынести мусор. Или это был запах их жизни? Они — те, кто прячется в теплотрассах, подвалах, в щелях между домами. Дети, которые уже не дети. Лица, которые не помнят, как выглядит улыбка. Они... нет, не они. Мы. Потому что это случилось... ты поймёшь, о чём я.

Клей. Водка. Дым. Это не просто слова, это их воздух, их еда, их лекарство. Они вдыхают, чтобы забыть, но забыть что? Детство? Или его отсутствие? Они бьют друг друга, потому что больше некому. Потому что боль — это хоть что-то. Потому что, если ты не бьешь, тебя бьют. Это порочный круг, как в том анекдоте про Штирлица, только смешного тут ничего нет.

Иногда кто-то исчезает. Не в смысле умирает — просто пропадает. Может, в детдом забрали. Или в милицию. Или... не будем об этом. Там, говорят, хуже. Там тишина другая — не ватная, а железная. И запах не древесины, а дезинфекции. И лица... нет, не будем.

Онищут. Ищут тепла, еды, хоть какого-то света. Но свет — это не для них. Свет — это для других. Для тех, кто не знает, как пахнет клей. Для тех, кто не видел, как тени пляшут. Для тех, кто не слышал, как вата поглощает крики.

И всё же... иногда кто-то находит выход. Не знаю, как. Может, случайно. Может, чудом. Но это случается. И тогда... нет, не будем загадывать. Просто знайте: они есть. Они были. Они...